Кружева из цветных ниток (г. Михайлов) часть 1

Правду говоря, никто не знает, когда был основан Михайлов – маленький уездный городок в Рязанской губернии, через который протекает маленькая уездная речка Проня, через которую в конце девятнадцатого века был перекинут такой же маленький уездный мост, по которому с тех пор с одного берега на другой каждый день ходят и ходят михайловцы, живущие в маленьких уездных домиках, с маленькими уездными палисадниками, собаками, кошками и мышками вот уже…

Кир-Михайлов

Одни историки говорят, что наверняка ручаться можно только за середину шестнадцатого века, когда по указу Ивана Грозного князья Воротынский и Головин поставили крепость Михайлов на высоком берегу Прони. Другие историки говорят, что год рождения Михайлова можно отодвинуть в прошлое еще на триста с лишним лет. В 1238 году Михайлов, как и другие рязанские города, был дотла сожжен и разграблен войском Батыя, о чем имеется запись в Воскресенской летописи. Правда, у историков нет уверенности в том, что упоминается именно тот Михайлов. За год до сожжения часть жителей Белгорода и Ижеславца, уцелевших от набега татаро-монголов, объединилась и основала Михайлов¹, а уж через год снова явился Батый со своими головорезами и снова… До конца четырнадцатого века то пепелище, которое было Михайловом, называлось Михайловским полем. Михайловские краеведы утверждают, что можно отодвинуть год рождения Михайлова еще дальше в прошлое. Существовал, говорят они, в двенадцатом веке южнее нынешнего Михайлова, ближе к истокам Дона, город Кир-Михайлов, который был стерт с лица земли татарами, но жители его не стерлись, не разбежались по полям и лесам, не стали сельскими жителями, а в организованном порядке пришли на место нынешнего Михайлова и там снова стали жить как горожане. Третьи историки на основании археологических данных утверждают, что еще в конце одиннадцатого века на территории современного Михайлова было поселение вятичей. Одно или несколько. И не только вятичей, но и мещеры. По крайней мере, домонгольских городищ на территории района не меньше трех². Если копать еще глубже, то обнаружится стоянка первобытного человека. Если год рождения не отодвинуть, а просто отставить в сторону, то выяснится, что первым поселением на месте современного Михайлова была колония пластинчатых кораллов Stromatopora, жившая еще в силурийском море, которое плескалось в этих краях четыреста с лишним миллионов лет назад. Колония, как утверждают палеонтологи, погибла от нашествия, а вернее наплыва кораллового долгоносика. Правда, документов, как говорят все те же палеонтологи, от колонии не осталось. Несколько минерализованных скелетов и все.

Тех силурийских кораллов, увы, не сохранилось. Зато от доисторических времен дошли до нас десяток аммонитов, белемнитов, мамонтовый бивень и череп шерстистого носорога, выловленные местными ребятишками в Проне³. Бивень мамонта нашли еще в доисторические, то есть в советские времена, и потому просто притащили в музей, а вот череп носорога нашли уже в новые и пытались музею продать, но, узнав, что денег у музея нет и не обещают, подумали, почесали затылки, походили по местному рынку и… оставили в музее даром.

Теперь, когда мы окончательно запутались в многочисленных версиях появления Михайлова, вернемся к тому, который поставили по указу Ивана Грозного. Строго говоря, город, в нашем понимании этого слова, там уже был. То есть какая-то горсть избушек была рассыпана вокруг да около Голубой горы. Паслись вокруг этих избушек коровы с козами, росли на огородах капуста с горохом, и на заборах сушились крестьянские рубахи и порты. Воскресенская летопись уже в 1506 году упоминает Михайлов, а в 1534 году это поселение упоминается в связи тем, что в нескольких километрах от него произошло сражение между крымскими татарами под водительством Сахиб-Гирея и московскими полками под командой князей Пупкова и Гатева. К счастью, татары были наголову разбиты, а то пришлось бы михайловцам снова разбегаться по лесам, которые тогда еще в тех краях были. Еще через двенадцать лет о Михайлове говорится уже как об укрепленном пункте. Это эмбрион крепости, которую начали строить в 1551 году князья Воротынский и Головин, ставшие первыми михайловскими воеводами⁴.

В разрядных книгах того времени об основании Михайлова написано: «Того же году, месяца авъгуста, поставлен на Проне на реке Михайлов город; а ставили его воеводы князь Александр Ивановичъ Воротынской да Михайло Петров сын Головин. А как ставили город и учали место чистити, где поставити церковь соборная архангела Михаила, и тут обрели на том месте, где олтарю стояти, образ архангела Михаила древнее письмо, ничем не вредим, обложен серебром. И царь и великий князь и митрополит Макарей по тот образ посылали священников, и встретя его честно и пев малебны, и отпустил на то место в тот храм, где явился, и о сем Богу хвала воздаша». После обретения иконы архистратига Михаила количество вариантов названия города, понятное дело, сократилось до одного.

Теперь, в самом центре города, на Соборной горе, на гранитном постаменте стоит огромный, около пяти метров в высоту, бронзовый архангел Михаил. Первая соборная Михайловская церковь не сохранилась, поскольку была деревянной. На ее месте через какое-то время построили новую деревянную, потом, в восемнадцатом веке, каменную, а в девятнадцатом веке ее перестроили, превратив в величественный городской собор с часами на колокольне, в котором и хранилась запись об обретении иконы. В тридцать пятом году собор разрушили и руины разобрали. На месте собора построили школу, здание которой со временем пришло в негодность. Школу сносить не стали – так и стоит она мертвая на вершине Соборной горы с заколоченными горбылем окнами уже лет десять или даже двадцать, а перед ней стенд на железных ножках, на котором написано, что раньше здесь была соборная церковь. И неподалеку от стенда, в кустах, поставили и освятили крест в память о соборной церкви. Денег на восстановление храма, понятное дело, нет⁵.

Архангельские крылья уже в восемнадцатом веке попали на городской герб. Логично было бы не ограничиваться крыльями, а поместить на герб всего архистратига Михаила, поскольку он является небесным покровителем города, но весь архистратиг был уже занят к тому времени Киевом, у которого на гербе… Еще и с мечом. Поэтому даже тот архангел Михаил, который украшает собой Соборную площадь, стоит с копьем безо всякого меча и с киевским ничего общего не имеет.

Город засечной черты

Михайлов как только родился, так сразу и пошел на военную службу городом засечной черты, оборонявшим Московское государство от набегов ногайцев и крымских татар, которые в те времена набегали без выходных, праздников и даже перерывов на обед. Уже через полтора десятка лет в Михайлове жили казаки, набранные следующими после Воротынского и Головина воеводами – Федором Салтыковым и Михаилом Репниным – из тех людей, которые землю не пахали, никаким ремеслом… Проще говоря, из людей бедовых. Еще до того, как началась Смута, водил этих городских казаков михайловский воевода Иван Дашков усмирять непокорных кабардинских князей. Ну и грабить, конечно. В воспитательных, так сказать, целях.

Через тридцать три года после основания Михайлова началась Смута, в которой михайловцы приняли живейшее участие. Не потому, что хотели, а потому что уклониться было никак невозможно. В 1612 году город захватил атаман Заруцкий со своими казаками. В обозе у мятежного атамана были Марина Мнишек и ее малолетний сын Иван, прижитый от Тушинского вора. Мятежный атаман решил, что из Михайлова он будет грозить Москве, и уже влез на крепостную стену и даже простер на северо-запад указательный палец, но… передумал, ограничился банальным грабежом и ускакал дальше, ведомый своей несчастливой звездой, а в городе оставил двух воевод с частью своего отряда. Видимо, часть была небольшая, поскольку, как только Заруцкий покинул город, горожане подняли восстание, воевод и казаков посадили в тюрьму, послали в Зарайск и Рязань за помощью и, чтобы уж совсем снять с себя все подозрения в пособничестве врагу, отправили в Москву челобитную, в которой, понятное дело, били челом и просили у нового царя Михаила Романова принять их присягу на верность.

Через шесть лет, в августе 1618 года, польский королевич Владислав пошел с войском на Москву, а его союзник, гетман Сагайдачный, с двадцатью тысячами запорожских казаков осадил Михайлов. Десять дней длилась осада⁶.
Запорожцы сожгли почти все слободы, разорили посад, но город взять не смогли. Так и ушли несолоно хлебавши. На этом военная служба Михайлова закончилась. Вернее, в ней наступил перерыв на триста с лишним лет, до декабря сорок первого года. В память о героической осаде нынешние михайловцы поставили на Соборной горе памятный камень с привинченной к нему гранитной плитой, на которой выбили: «Русским воинам и горожанам – участникам героической десятидневной обороны в августе 1618 года от славных потомков». Если бы это был памятник, который поставила власть, то мы не преминули бы сказать, что у славных потомков с надписью вышел в некотором роде конфуз, но поскольку памятник поставлен на народные деньги, то…

Между нами говоря, я бы и не писал о надписи, но надо же чем-то заполнить этот временной промежуток между уходом Сагайдачного и началом восемнадцатого века, в течение которого в Михайлове ничего не происходило. Пушки и пищали понемногу приходили негодность. Их списывали. Ядрами от фальконетов пригнетали квашеную капусту в бочках. Свинцовые пули шли на грузила для удочек. Крепость, конечно, еще какое-то время сохраняла грозный вид, но стратегическое ее значение с каждым годом становилось все меньше и меньше. На вид Михайлов, если отставить в сторону крепость, больше напоминал село. Посадские церкви были деревянными, избы топились по-черному, а в окнах стекол не было. Хорошо, если вставляли слюду. Бóльшая часть михайловцев смотрела на мир сквозь высушенные бычьи пузыри. Бóльшая часть михайловцев из тех, которые были городовыми казаками, стрельцами и пушкарями, стала жить так, как живут военные в отставке – копаются в огороде, ходят на охоту и рыбалку. Тем более что в те времена Проня была куда богаче рыбой, чем сейчас. Даже в середине девятнадцатого века, как сообщает нам справочник «Материалы для географии и статистики России по Рязанской губернии, собранные офицерами Генерального штаба», в Проне стерлядей было не меньше, чем судаков и щук, а судаков и щук было видимо-невидимо. Что уж говорить о семнадцатом веке. Тогда, как написано в одной грамоте времен Алексея Михайловича, крестьяне подати платили стерлядями, судаками, щуками и лещами.

Между прочим, в этом же статистическом сборнике в разделе «Историческое исследование о древних могилах, курганах, городищах, развалинах и прочем и о связанных с ними народных преданиях и местных сказаниях» написано следующее о предании времен Алексея Михайловича: «В двадцати пяти верстах от Михайлова находится село Киркино; там сохранился изустный рассказ, что царица Наталья родилась в нем и что знаменитый боярин Матвеев, проезжая случайно через Киркино, видел плачущую девицу и полюбопытствовал узнать о причине ея слез. Услышав, что причиною печали была насильственная смерть ея девки, добрый боярин взял ее к себе на воспитание в Москву. Это была Наталья Кирилловна Нарышкина, которой потом было суждено сделаться супругою царя Алексея Михайловича и матерью Петра Великого. В селе Киркино говорят и ныне: „если б не удавилась девка в нашем селе, не быть бы на свете Петру“». Местные жители даже показывали придорожный камень, на котором сидела и проливала в три ручья слезы Наталья Нарышкина. Даже предлагали купить за умеренные деньги пузырек с ее… Нет, не предлагали. Это я увлекся. Да и как не увлечься… Так и вижу я на этом месте тех, кого писатели-фантасты называют попаданцами. Вытаскивают они из петли крепостную девку Нарышкиных, Наталья Кирилловна не плачет, боярин Матвеев проезжает мимо и… Не знаю, как насчет строительства Петербурга и войны со шведами, а лес в Рязанской губернии на строительство флота, наверное, не извели бы.

Две башни проезжие

Ну да вернемся из параллельного в наш, перпендикулярный мир, с Петром Великим. К одиннадцатому году его правления, то есть к началу восемнадцатого века, в михайловской крепости осталась всего одна пушка из двадцати. Что же до самой крепости, то она упоминается как еще существующая (хотя бы и частично) в книге обер-секретаря сената Ивана Кирилова «Цветущее состояние всероссийского государства, в каковое начал, привел и оставил неизреченными трудами Петр Великий», вышедшей в 1727 году: «Михайлов, город деревянной, рубленой; в нем 2 башни проезжие… стоит при реке Проне, от Переяславля Рязанского расстоянием в 50 верстах».

В достаточном количестве имелись еще городовые и полковые казаки, в которых теперь не было нужды. Петр Первый частью их переселил в низовья Дона, а большей частью перевел на службу в полки нового строя, где они стали служить драгунами, рейтарами, мушкетерами и гусарами. Некоторым пришлось перековать мечи на орала – их власти сделали пашенными солдатами, и они стали пахать землю, которую с таким упорством защищали. В восемнадцатом веке Михайлов стал уездным городом. Сначала Переяславль-Рязанской провинции Московской губернии, потом Рязанского наместничества и уже в конце века – уездным городом Рязанской губернии. В 1779 году Екатерина Великая утвердила городской герб, а через год и план города. К тому времени никаких стен уже не осталось, а следы земляной крепости были едва видны. Проживало в городе шестьсот мужчин и чуть больше женщин. Из них три с половиной сотни купцов, торговавших хлебом и мелочным щепетильным товаром – булавками, иголками, гребешками и прочей галантереей. Заводов не было. Одна только фабрика, на которой ткали шелковые платки. Знаем мы эти фабрики в захолустных уездных городах. Если взять всех ее работников, да прибавить к ним собаку, охранявшую сарай, в котором эта фабрика ютилась, да двух ее щенков, то как раз хватит пальцев одной руки, чтобы их всех сосчитать. Да, вот еще. Леса в окрестностях Михайлова тогда уже не было. Вырубили.

По екатерининскому плану в городе, который имел квадратную форму со стороной примерно в девятьсот метров, должно было быть тридцать кварталов. Самое удивительное, что эта планировка до сих пор сохранилась. В Михайлове времен Екатерины почти все дома были деревянными. Только один обывательский дом был каменным. Из казенных строений – каменный дом уездного казначейства. Проще говоря – податная изба. Вот она-то и дожила до наших дней. Самое старое административное здание в городе. Построили его в начале восемнадцатого века. Оно и барочное, и древнерусское одновременно. Оно одновременно и памятник федерального значения, и заколоченное, и запущенное, и заросшее со всех сторон крапивой и кустами бузины. Экскурсовод сказала мне, что внутри она еще хуже, чем снаружи. Сразу за избой была когда-то долговая яма. Я хотел в нее… «Даже и не думайте», – предостерегла меня экскурсовод.

Собственно говоря, о восемнадцатом веке в истории Михайлова больше и рассказывать нечего. Не рассказывать же о том, как росли репа и капуста в огородах михайловцев. К царскому столу их не поставляли. Шелковые платки местного производства тоже оставались в Михайлове. Есть, правда, еще Михайловский уезд, и в этом уезде… Тут надо зайти издалека. Был у Екатерины Великой фаворит – Александр Петрович Ермолов. Не генерал среди фаворитов вроде Потемкина или Орлова, а, можно сказать, рядовой. Даже не однофамилец знаменитого покорителя Кавказа. Особенных талантов не выказал. Жаден до милостей не был, родственников своих во все дворцовые щели не совал. В случае продержался недолго – чуть более года, однако же удален от двора генерал-майором и владельцем четырех тысяч душ. Зимой жил в Москве, на Тверской, а летом в селе Красном Михайловского уезда, в собственной усадьбе. Усадьбу эту Ермолову проектировал не кто-нибудь, а сам Баженов⁷.

Была она выстроена в готическом стиле. Искусствоведы называют ее рязанским Царицыно. Говорят, что даже кирпич для усадьбы в Красном взяли с царского стола – из неиспользованных кирпичных запасов, предназначавшихся для так и не построенного Большого Кремлевского дворца. Надо сказать, что искусствоведы восторгаются большей частью тем, что было когда-то. Теперь от всей этой неимоверной красоты остался лишь скотный двор, но и он удивительно хорош. Правда, осмотреть его можно только снаружи и только издали. Внутри прекрасно отреставрированного скотного двора теперь помещается мужской скит, принадлежащий московскому Сретенскому монастырю. Все огорожено, везде охрана. К скиту время от времени подъезжают большие и черные японские внедорожники, из них выходят большие люди в черном и исчезают за оградой. Туристов там не жалуют. Даже Михайловский исторический музей не смог упросить скитское начальство разрешить своим сотрудникам осмотреть и обмерить здания внутри усадьбы.

Впрочем, я не только и не столько об усадьбе, сколько о ее владельце. Ермолов, хотя и родственников своих на хлебные места не устраивал, все же покровительствовал одному человеку. И даже упросил императрицу назначить этого человека тамбовским губернатором. Звали этого человека Гаврила Романович Державин. Может статься, что именно для этого и готовила Ермолова судьба – быть просителем за поэта. Последний владелец усадьбы, генерал Жилинский, утверждал, что Екатерина была в усадьбе проездом. Останавливалась в маленькой комнате с альковом, в мезонине, куда вела потайная лестница. Может быть, именно в этой комнате за бархатным, с кистями, пологом алькова Ермолов уговаривал императрицу назначить Державина тамбовским губернатором… или не в этой. Может, она и вовсе не проезжала через Красное. Может, все это происходило в другой комнате с другим альковом, которая находилась не в Красном, а в Петербурге. Скорее всего, и усадьбу построили уже тогда, когда Державина из Тамбова отозвали, как теперь говорят, в связи с утратой доверия. Ну и пусть. В конце концов, никто нам не мешает думать, что судьба державинского губернаторства решалась в селе Красное Михайловского уезда.