Солдат Фёдор Полетаев, В. Башков. А. Жаднов, глава первая, часть первая, 1

Первая борозда

Нет для сердца отрадней земли! Все здесь с детства знакомо и близко. Здесь ложбинки в лугах пролегли, Как морщинки у глаз материнских. Синева этих ясных озер В камышовых росистых ресницах — Словно ласковый матери взор. Что самой добротою лучится.

Сколько на белом свете таких речушек, как маленькая узководная Кердь! Заросшая по некрутым берегам ветлами и можжевельником, она неторопливо бежит среди лугов и перелесков, и редко где солнечный луч, глянув вдруг из-за облака, не высветит ее всю до песчаного дна.

В ядреные январские морозы Кердь промерзает насквозь. Но не везде; окуни, красноглазая плотва и шустрые пескаришки загодя занимают зимние квартиры — саженной глубины омутки. Рыбешки вяло шевелят плавниками в густой, черной воде, а над ними потихоньку растет, прижимая их к самому дну, белая ледяная крыша.

Летом, в июльский зной, сюда, словно к целебному источнику, спешит все живое. Спасаясь от оводов, буренки и лохматые овцы по брюхо заходят в речку, жадно припадают к воде, роняя в нее вязкую зеленоватую слюну.

В горячую сенокосную пору в прибрежном ветельнике мелькают женские платья и пропотевшие рубахи косарей. И как ни тяжек крестьянский труд, чистая прохладная вода дарит людям ощущение здоровья, бодрость, возвращает силы.

Говорят, в давние времена Кердь круто заворачивала к большому рязанскому селу Катину. Потом она обмелела, спрямила русло, убежав от села на два километра. Но тихая, ласковая речушка по-прежнему пользовалась любовью катинских ребятишек. И хотя в селе было несколько прудов, где водилась рыба, нередко по утрам они торопились по росному лугу к Керди.

…Сегодня Феде повезло. На свою маленькую удочку он поймал фунтового окуня! И как только леска из крученого конского волоса выдержала! Молодец дедка Арсений— знатную жилку сплел. Такая и зубастую щуку выдержит, пусть только попадется!

Мальчик представил, как удивится отец, когда увидит на кукане среди пескариной мелочи красноперого красавца, и засмеялся от удовольствия.

Над Кердью, почти задевая крыльями воду, бесшумно скользит ястреб. Федя некоторое время внимательно следит за его полетом, потом спохватывается и уже не сводит глаз с гусиного поплавка: дедка Арсений говорил, что окуни ходят стаями и, случается, удачливый рыбалка вылавливает всю их прожорливую семью.

Но поплавок не шевелится. Не выдержав, Федя вытаскивает леску, наживляет красного навозного червя и забрасывает удочку в омуток, поближе к кувшинкам.

Проходит еще полчаса. Нет, рыба упорно не клюет. С утра тихая, ласковая, Кердь покрылась волнами, которые гонит к берегу холодный северный ветер. Смолкли птицы. Небо заволокло тучами. Притаился, словно почуяв близкую непогоду, кричавший на заре коростель.

Федя вздохнул, поплотнее запахнул старенький отцовский пиджак. Достав из кармана горбушку хлеба и пучок луковых перьев, с аппетитом захрустел корочкой, но закончить завтрак ему не удалось. Сзади кто-то громко закричал. Оглянувшись, Федя увидел мальчишку, что есть духу мчавшегося к нему с горки. Когда его рубашка замелькала среди метелок конского щавеля, Федя узнал своего друга Мишу Батурина, внука дедки Арсения.

— Федя!.. Беги скорей… на лощилинскую мельницу,— заговорил Миша, с трудом переводя дыхание.— Скорей, а то опоздаешь!

— На мельницу? Зачем?

— Батька твой с мешками надорвался. Я видел — лежит, а кровищи под ним — страх сколько.

— Врёшь!

— Побожусь. Меня тетка Марфа послала за тобой. Отыщи, говорит, Федю на речке…

Еще издали Федя увидел у мельницы толпу. Помогая себе локтями, он пробился вперед. На вытоптанной, пыльной траве, бессильно разбросав длинные руки, лежал отец. Рядом застыла мать. Испуганно жались друг к другу сестры и братишка.

Федя тихонько опустился на колени. Андриан Дмитриевич медленно повернул голову, и радость вспыхнула и тотчас погасла в его глазах.

— Фе-е-дюшка… сыно-о-ок,—чуть слышно позвал отец. В уголках его губ показалась кровь. Андриан Дмитриевич громко застонал.

Вокруг зашумели:

— Эх, льду бы сейчас!

— Пусть земли пожует. Говорят, помогает…

— Марфа, дай ему землицы!

Но мать с отчаянными рыданиями повалилась отцу на грудь. Федя почувствовал, как у него запершило в горле. Лица окруживших их людей, работавших вместе с отцом на мельнице, вдруг поплыли в сторону, скрылись в горячей мутной пелене слез. Громко заплакали сестры и маленький Сенька.

— Ну, чего кучей собрались? — раздался за толпой грубый голос.

— Ну, чего кучей собрались? — раздался за толпой грубый голос.— Человеку воздух свежий нужен, а вы тута как воронье. Посторонись!

Широко расставив ноги в яловых сапогах, хозяин мельницы Прокофий Васильевич Лощилин остановился перед Андрианом и, осуждающе покачав головой, сказал:

— Эх, шурьяк, шурьяк! Что же ты наделал, а? Я тебе говорил — не хватай ты мешки с мукой. Вспомни, говорил? Лощилин, соколик ты мой, не зверь какой… Никифор, а ты куда смотрел? Иль не знал, что Андриан Дмитриевич животом слабый?

Никифор молча, исподлобья смотрит на хозяина. Широкое лицо Лощилина усыпано красными пятнами, маленькие глазки бегают, ни на ком не останавливаясь. Ему не хочется, чтобы в смерти батрака обвинили его, тем более в смерти Андриана — брата его жены, Анисьи. Ему хочется забыть, как сегодня утром Андриан жаловался на недомогание и просил дать ему два дня «перележаться».

Лощилин склонился над Андрианом, увидел близко его посеревшее лицо, тускнеющие глаза, кровь и отшатнулся. Заметив угрюмо, зверьком смотревшего на него Федю, Прокофий Васильевич с заискивающей улыбкой сказал:

— Федя, беги ко мне домой, соколик, скажи тетке Анисье — пускай немедля льду из погреба достанет. Отцу твоему сразу полегчает,— и засуетился, забегал вокруг Андриана.— Ничего, шурьяк, ничего. У мужиков это бывает, в другой раз осторожнее будешь… Никифор, Степан, а ну, пособите-ка мне… И кто додумался на солнце человека положить?

Дом катинского богача Лощилина был приметен издали— кирпичный, просторный, под сенью могучих ветел и тополей. Им открывалась деревенская улица, по-местному — порядок. Так и говорили — «Лощилин порядок».

С разбегу влетев в калитку, Федя вспугнул выводок индюшат. Попискивая, они брызнули врассыпную из-под его ног.

Гремя тяжелой цепью, к мальчику бросился поджарый, смахивающий на волка, лощилинский пес Буян.

Анисья, младшая сестра отца Феди, увидав племянника, от неожиданности всплеснула руками. Еще ни разу со дня свадьбы не были в их доме дети брата. Так велел сам Прокофий Васильевич, сказавший однажды: «Забудь, Анисья, что ты из голоштанного роду. Чтобы в моем дому и духу их нищенского не было!» Но сколько раз, стоило мужу отлучиться по делам в Скопин или Рязань, Анисья, наложив в корзинку вкусной снеди, спешила в родительский дом. Ребятишки встречали тетку с восторгом. Только Федя, насупившись, отворачивался от угощения и, несмотря на уговоры матери, ни к чему не притрагивался…

— Феденька, что случилось?

— Горе у нас, тетка Анисья. Папка на мельнице помирает. Надорвался. А все он! — в голосе мальчика зазвенели злые слезы.— Полезай в погреб, скорее льду доставай!

Анисья, почувствовав вдруг, как ослабели ноги, опустилась на лавку. Андриан был самым любимым из пяти братьев. Всегда ласковый и внимательный, он никогда не попрекал сестру сытной жизнью, видимо понимая, чем приходится платить за сладкий кусок.

— Господи, да за что горе-то такое?! Бедные вы мои, как же теперь без кормильца-поильца будете?

— Тетка Анисья, чего ты отца загодя хоронишь? — рассердился Федя.— Он знаешь какой сильный! Он выдюжит. Ну чего ты все стоишь? Беги в погреб.

Прижав к горячему боку замотанные в холстину куски льда, Федя кубарем скатился с высокого крыльца. Буян, оскалив остроносую морду, молча кинулся за мальчиком, но Федя оказался проворнее. Он захлопнул калитку перед самым носом пса, погрозив Буяну кулаком, сказал с ненавистью:

— У-у, лощилинское отродье. Как дам!..

…Но ни лед, ни вызванный Лощилиным фельдшер уже не могли спасти умирающего.

В селе уважали старшего из братьев Полетаевых: был он по-крестьянски трудолюбивым, душевным и отзывчивым и, случалось, делился со своими соседями, такими же бедняками, как он сам, последней мерой картошки.