Солдат Фёдор Полетаев, В. Башков. А. Жаднов, глава первая, часть первая, 2

Беспросветная нужда поселилась в доме Полетаевых после смерти Андриана Дмитриевича.

Беда, говорят, не приходит одна.

В ноябре 1915 года русский крейсер «Адмирал Макаров» был обстрелян в Финском заливе двумя кайзеровскими миноносцами. Среди убитых матросов были Трофим и Григорий Полетаевы. Через год от истощения и ран в немецком плену под Ужгородом умер Матвей Полетаев.

Последнего из братьев. Алексея, революция застала в окопах под Могилевом. Став красноармейцем, он сражался за Советскую власть на Восточном фронте. Летом 1918 года в бою под Невьянском был тяжело ранен в обе ноги и контужен. Домой вернулся на костылях.

Алексей с головой ушел в заботы волостного комитета бедноты. Вместе с бедняками односельчанами Мозаевым, Шубиным, Сурковым он составил список домохозяев-кулаков, подлежавших обложению чрезвычайным налогом. Переписать бумагу начисто Алексею помог молодой катинский учитель Тихон Дубозданов.

— Вам бы, Алексей Дмитриевич, учиться надо,— посоветовал он комбедчику. — Мы должны быть грамотнее наших врагов. О ликбезе слыхали?

— Слыхать-то слыхал. Дело это важнецкое. Только до ученья ли мне, дорогой ты мой Тиша! Сейчас надо сельского буржуя —к ногтю. Не мы его, так он нас. Живьем сожрет! Вон, Фрол Головин, Федор Батов, Никифор Никулин, «старец святой», — сколь они крови-то из народа повысосали! А Прокофий Лощилин? За смерть брата моего, Андриана, ему еще икнется… А ты говоришь— учиться. Аз, буки, веди… У нас, Тиша, своя азбука — азбука борьбы. До полной и окончательной победы революции! Так товарищ Ленин сказал.

Однажды в начале сентября Марфа Даниловна, Варвара, Прасковья и мальчики домолачивали на току рожь. Федор и Семен носили снопы от стожка наперегонки. Звонкие мальчишеские голоса далеко разносились над опустевшим полем.

Федя первый заметил дядю, шагавшего межой. Алексей шел медленно, тяжело выбрасывая костыли. Зайдя в овин, он обессиленно рухнул на ворох соломы.

— Что ты, Лешенька? Занедужил? — бросилась к мужу Прасковья.

— Я-то здоров… Приустал вот маленько, не сдышусь никак,— слабо улыбнулся Алексей. Его рука легла на выгоревшие вихры Феди, присевшего рядом.

Вдруг гримаса боли исказила худое лицо Алексея:

— Беда у нас лютая, бабы. В Ленина стреляли. Раненый он теперь, в тяжелом состоянии…

Так Полетаевы первыми в Катине узнали горькую весть о покушении на Ильича.

Вечером возле их дома бурлила толпа. В центре ее стоял Алексей. В задних рядах чернели картузы Никулина, Лощилина, Коновалова.

— Тихо, мужики! Тихо! — крикнул Авдей Бутрин, пожилой, многодетный крестьянин.— Пущай вот нам волкомбед доподлинно скажет, правда аль нет, Ленина убить хотели?

— Говори, солдат!

— Ух, гады! Да за такое разговор короток — к стенке, и вся недолга!

Едва начался этот стихийный митинг, Федя с друзьями забрался на кучу бревен, сваленных у соседского забора. Отсюда было все хорошо видно и слышно.

Федя замер, когда дядя Алеша, отбросив костыли, выпрямился во весь рост, расстегнул ворот гимнастерки. У мальчика забилось, запрыгало под рубашонкой сердце, волнение Алексея невольно передалось и ему.

Затаив дыхание, слушали катинцы рассказ Алексея Полетаева о том, как проходило это памятное заседание волкомбеда.

…На повестке дня стояло три вопроса. Сначала разговор шел о создании продотряда, который будет изымать излишки хлеба у кулаков. Потом приняли решение и по второму пункту: разрешить беднякам использовать кулацкие молотилки. Наконец начались выборы нового председателя комитета. Большинство голосов получил сын бедняка Иван Лобанов.

Уже собрались расходиться, как вдруг прибывшие из уезда Фролов и Залимов срочно внесли в повестку сообщение о текущем моменте — о покушении эсерки-террористки Каплан на вождя революции товарища Ленина.

Услышав, что Владимир Ильич ранен двумя отравленными пулями, толпа негодующе загудела. Многие женщины плакали.

— Как же теперя жить будем, солдатик? — подошелближе к Алексею древний дед Петраков. Голос старика, по-детски тонкий и слабый, дрожал.— Ведь ежель помрет он, защитник наш, опять какой-нибудь Николашка на престол взберется

Все притихли. Полетаев вытащил из кармана шинели аккуратно сложенный листок бумаги и, высоко подняв его над толпой, громко крикнул:

— Нет, товарищи, земляки мои дорогие, этому никогда не бывать! Будет жить наш Ильич назло всем буржуям и кулакам!
Алексей развернул листок, и люди, словно притянутые магнитом, пододвинулись к нему вплотную.

— Это — резолюция. Мы отправим ее в Рязань, в губернские «Известия». Слушайте наш бедняцкий ответ всем врагам и подлым убийцам:

«Чуриковский волостной комитет деревенской бедноты на заседании заслушал вопрос о текущем моменте и постановил: заявить всем, стремящимся свергнуть Советскую власть и уничтожить хлебную монополию, что мы, беднота, власти Советов ни на что не променяем. От нее мы получили и землю, и свободу… Мы все силы приложим на поддержку хлебной монополии, дающей возможность беднякам получать хлеб по справедливым ценам. Всех наемников буржуазии, что убили товарища Урицкого и покушались на жизнь вождя революции товарища Ленина, проклинаем! Выражаем искреннее пожелание товарищу Ленину о скорейшем выздоровлении…

Читайте, буржуи, эту резолюцию и знайте, что мы с вами шутить не будем. Мы сомкнем наши ряды, и уж вам не удастся разомкнуть их… Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»¹

…Долго, до звезд, не расходились катинцы. Бедняки, собравшись в тесный круг, о чем-то горячо спорили. Михаил Сурков, держа в вытянутой руке клочок бумаги с кривыми карандашными буквами, подошел к Полетаеву.

— Вот, Алексей Димитрич, и наш ответ буржуям. Каждый двор по этому списку сдает продотряду по десять пудов хлеба. Выздоравливай, наш дорогой товарищ Ленин!

Слова Суркова потонули в одобрительных возгласах.

На следующий день в вол комбед было отправлено двести пудов хлеба…

В начале 1921 года по Чуриковской волости прокатилась волна тифа. Голод, холод и тиф унесли в могилу сотни жизней. Не обошла эпидемия и Катино. Почти каждый день в большом селе были похороны.

В семье Полетаевых заболел Алексей. За последний год он вообще редко чувствовал себя здоровым. Сказывались тяжелые раны, мучили хворобы, полученные в окопах, донимал кашель. Как-то утром, проснувшись от холода, Федя не услышал привычного покашливания. За занавеской, отделявшей кровать больного, было тихо. Страх кольнул мальчика в сердце. Дрожащим голосом он позвал спавшую тетку Прасковью. Та метнулась к мужу и заголосила на всю избу. За приоткрытой занавеской Федя увидел неподвижное тело дяди. Его лицо было спокойно, светлые волосы разметались по подушке…

С невестками — Варварой и Прасковьей — Марфа Даниловна жила дружно. Питались из общего котла и работали вместе: по-бабьи неумело пахали, косили сено, обмолачивали в овине снопы с жидким ржаным колосом.

В один из майских дней Марфа Даниловна и Варвара сажали на огороде картошку. Выбившись из сил, решили отдохнуть. Возле дома хлопнула калитка. Варвара оглянулась.

— Вон мужичок твой идет,—сказала она, увидев широко шагавшего по пашне Федю.—Эй, хозяин, не к нам ли на помощь?

Федя, искоса глянув на мать и тетку, молча подошел к смирно стоявшему в борозде мерину Рыжему. Деловито осмотрел упряжь, подтянул супонь. Палочкой счистил с подсошника землю и, поплевав на ладони, взялся за соху.

— Н-но, пошел! — и Рыжий, секунду помедлив, бодро зашагал вдоль последней борозды.

— Марфа, погляди-ка, твой малец чего вытворяет!— испуганно закричала Варвара.— Надорвется! Чего стоишь. Марфа?

Но, взглянув на нее, осеклась. Марфа Даниловна, вся подавшись вперед, будто вслед за сыном, тихо плакала. Слезы скатывались по ее морщинистым щекам, и такая любовь светилась в ее глазах, что и Варвара не выдержала. Так они и стояли, обняв друг друга, оплакивая свою горькую вдовью судьбу и короткое Федино детство.

А Федя изо всех сил налегал на соху, стараясь, чтобы острый лемех поглубже забирал плотный масленый пласт. Соха была как живая. Она старалась вырваться из рук мальчика, повалить его на сырую, исходящую паром пашню. Но Федя упрямо шел вперед, ощущая в себе силу, подчинившую и Рыжего, и соху, и землю, упруго оседавшую под его босыми пятками.

Вечером, когда все шумно усаживались за стол, Марфа Даниловна, ласково глядя на сына, впервые назвала его как взрослого — Федором.

— Теперь твое место здесь, Федор,— она показала на лавку у окна, где обычно сидел отец.— Ты теперь У нас самый старший. Будь же в доме за хозяина, сынок.