“Известно двум — узнает и третий” из книги Петра Каданцева «На засечной черте»

Глава седьмая

“Известно двум — узнает и третий”

С превеликим усилием разлепил Тришка набрякшие веки. Не сразу и сообразил, что лежит в телеге с кожаным пологом. Она катила, ныряя в колдобины и кренясь на ухабах, и мотало его на ней от края к краю. Понукающие кричали возницы, щелкали бичи. Проспал сборы, отъезд обоза? Что с ним? Руки и ноги вялы, голо­ва сумбурна и тупа, мутило. На душе смурно, тревожат видения от каких-то бредовых снов.

Пальцы судорожно потянулись к потайному шву кафтана. Вздохнул облегченно, нащупав заветную твердость. Цела! Мор­щась и кряхтя, зевнул с оттяжкой, клацнув челюстями, и тяжело вывалился на белый свет.

— Силен ты, паря!- загоготали обозные.- Ну и дрыхнул. Не раз будили, а ты мычишь. Десятник орал зверем: “Набрался, сучонок, а черед в дозор идти. Ужо будет ему похмелье!’’ Наказы­вал: “Очухается, гоните ко мне поганца!”. Ползи к нему да порт­ки, портки сними заранее!

Под ехидные усмешки побрел Тишка к телеге десятника. Встретил он его — не приведи Господь! Бранил поносно, грозил, напоследок, перетянув нагайкой, бросил:

— Это в науку! Еще схалатничаешь, спущу шкуру. В степь идем, дурья башка, не на гулянку в Борковские луга.

На десятника Тришка обиды не таил: сам бы так поступил. Бражничанье в походах не одобрялось. Как его угораздило: к важному делу приставлен, а он… Усовестившаяся память воз­вратила его во вчерашний день, когда чуть заполдень переправи­лись по наезженному броду через Кердь. Версты через четыре ос­тановились неподалеку от села Киркино. Согнали в круг повоз­ки, раскинули палатки. Тришку десятник послал в лесок за суш­няком. Набрав вязанку, он взвалил ее на спину и вспять пошел. На опушке, сбросил поклажу, решил передохнуть. Торопиться не след: придешь — десятский до ужина еще какое-нибудь дело навяжет… Развалившись на спине, подложив руки под голову, смежил очи. Не задремал, а так, задумался. Думать было о чем…

Седьмицу назад его, простого вотчинного стражника, при­звал боярин Тимофей Дмитриевич Колемин, будучи объездом в селе Баграмове, что на Воже. Встревожился Трифон: не жаловал тот слуг вниманием. Буркнет невнятно на поясной поклон при встрече — и на том спасибо. Главное, без вины не наказывал. А доброта и милость барская — так она жирными щами с ситником да деньгой позванивает. Начал боярин окольными спросами: мол, как здоровье, как семья, как служится. Отвечал Тришка барину, как и положено холопу, а сам всё ждал.

— Службой твоей, Трифон, я доволен. За старание, за то, что, карауля хозяйское добро, никому не давал потачки, долг твой скостить могу наполовину, а может и весь,- неожиданно сказал барин.

У Тришки екнуло сердце. Упал на колени, захлебываясь за­бормотал слова благодарности. Тимофей Колемин в позапрош­лый неурожайный год с семьей спас Тришку от голодной смер­ти. За это он ему запродался в вечное холопство. Ради спасения детушек малых.

— Если исполнишь что скажу, освобожу от холопства, на зем­лю свободную посажу, на обзаведение дам,- продолжал боярин.

— Да я жизни… за то… не пожалею,- зачастил Тришка. — На любое готов.

— Слушай! Скоро в Азов уходит купеческий обоз. В нем и мои возы с товарами. Ты будешь стражником в десятке, какую я на­нял для охраны. Словом, пойдешь к туркам в гости,- пошутил боярин.

— Будь спокоен, Тимофей Дмитриевич, глаз не спущу с возов… — И еще…

— В Азове, как доберетесь, в караван-сарае разыщешь коню­шего Ахмета. У него шрам на лбу и левое ухо обрублено. Пере­дашь ему письмишко от… переяславского купца. Ахмет с ним в доле. Персяславец в письме сказывает, почем продавать товары, что пересылать для торгов в Переяславле.

“Уж не ты ли купец?- подумал Тришка — Иначе откуда зна­ет, что в сем письмеце. Темнит боярин. Впрочем, с купеческими торгами случается ли чисто?”. Вслух промолвил:

— Исполню, боярин.

— Соверши сие в превеликой тайне. Не то убыток купец по­несет страшенный.

— Понимаю…

— Никому ни гугу.

— Разрежут на части — не вымолвлю словечка,- пообещал Тришка, впрочем нисколько не веря своим словам, ибо знал, он и капелюшечки крови не прольет за чужой клочок бумаги. За купца-то, за барыш — да ни в жисть! У них заведено: не обманешь не продашь. И он, Тришка,- не промах, при случае себе кусок урвёт.

— Стражничий десятник будет знать, кто я? спросил Тришка.

— Ни в коем разе, ты — обычный стражник.

— Разумею.

— Кроме нас и купца, о письме никому неведомо.

“Если бы так,- про себя усмехнулся Тришка. — Что известно двум — будет знать и третий. Сколько их третьих, особливо когда у сего купчины баба есть?”.

— Вернешься обратно — вольную дам. И землей не обижу,- про­должал боярин,- Сними-ка кафтан и одень вот этот, поплоше.

Смекнул Тришка, зачем он рвань подсунул. На хороший кафтан охочих много, а на неё кто ж позарится…

— Письмо тут зашито,-ткнул боярин пальцем в неприметное место.- Береги пуще глаза.
Неожиданно прошипел:

— Не то без своих останешься…

Собрав дворовых, Тимофей Колемин объявил, что за вер­ную службу и старание холоп Тришка Пронин сын Ефимов пере­водится стражником в усадьбу боярина в Переяславском крем­ле и вскорости пойдет с купеческим обозом к Лукоморью. Мно­гие в Баграмове завидовали Тришке:

В гору пошел. Сходит разок-другой с купцами, глядишь, и сам холопами обзаведется.
Другие отмахивались:

— К басурманам сходить — не в Переяславль на базар. Сколь их, барышников, в Диком поле сгинуло. Не завидовать, жалеть бедолагу надо. Не своей волей идет.

Вспоминая все пересуды по дороге в Переяславль, куда он выехал за Колеминым в составе боярской свиты, Тришка удив­лялся: ему страшно хотелось поехать с обозом, и не менее сильно остаться дома. “И хочется — и колется”- пришла на ум расхо­жая поговорка. Но для него ли думы: хочу не хочу. Он — подне­вольный! Выбор у него другой: можно, что разрешают, или при­казывают, нельзя, если запрещают. Вот и весь сказ.

Перед уходом каравана с разрешения десятника Гольтяева сходил в Троицкую слободу к куму в гости, У него приятель ока­зался. Из Казачьей слободы. Балагур и весельчак отменный. Сы­пал шутками-прибаутками. Им и рта не давал раскрыть. Все же сумел Тришка пару словечек вставить, для знакомства: “Таков, мол, и таков. Послезавтра в Азов с купеческим обозом выхожу, стражником при возах и товарах боярина Тимофея Дмитриевича Колемина. Обещал с меня холопство сложить, отвести зем­лю и денег дать на обзаведение”. Несказанно удивился кум и хмыкнул казак: “Щедрый боярин. Простому стражнику — та­кие дачи”. Хотел было Тришка вразумить, что к чему, да сдер­жался. Пусть рты до ушей разинут, подожмут хвосты, как полу­чит обещанное, пригласит он их в свое поместье… Он его обус­троит и обиходит — всем на удивление. Будут славить его, поместника Трифона Пронина сына Ефимова.

Размечтался Тришка, под головой рука затекла. Выпростал, размял. Оглянулся, а на опушке не он один. Шагах в двадцати под развесистой березой отдыхает кто-то. Что не из ихнего обоза и не местный, понял сразу. Тот, его не видя, спиной к нему сидел, деловито раскладывал снедь на расстеленную попону. Зоркий глаз стражника разглядел куски мяса, пироги, пучки зеленого лука, огурчики. Тришка непроизвольно причмокнул, сглотнул слюни. С утра, окромя ржаного сухаря, во рту ни росинки не было. А тут… Когда незнакомец вытащил из котомки увесистый кувшин, не выдержал. Встал и подошел. Услышав шаги, тот повернулся и, не вставая, пригласил, махнув рукой в сторону купеческого обоза:

— Оттуда, поди? Садись, угощайся, чем Бог послал. С кара­ванами ходил, знаю, каково. Утром наскоро, в обед — сухарик с ключевой водицей, в ужин после долгой дороги, не больно и есть хочется. У меня, чтоб охотка к еде была, лекарство имеется.

И щедро плеснул из пузатого кувшина в емкую деревянную кружку:

— Гостю первому и с верхом!

Тришка осушил её единым махом. Незнакомец подвинул к нему лопуховые листья с горками еды. Стражник втискивал в рот куски мяса и, разжевывая, усердно прихлебывал из кружки. В неё незнакомец подливал и подливал густой вкусно пахнущий горьковатый напиток.

На том воспоминания Тришки оборвались. Как начался ны­нешний день — лучше забыть, если бы возможно.

Держась рукой за край телеги, шагал Тришка, истекая по­том, страдая от унижения и боли (не поскупился десятник!), жалел себя и ярился на хлебосольного незнакомца. “Встреться,- отбла­годарил бы на совесть. Хотя, сам кругом виноват”. Дал себе за­рок: до дома — ни капли.
Когда купеческий обоз скрылся за поворотом; из рощицы выехали Семен и Гриня.

— Может, зря его отпустили, сотник? Придет в Азов, полезет за письмом, ан его и нет. За это ему — и у татар, и дома — хана!

— Если не дурак, смолчит. Думаю, в обозе не знают, кто он и зачем в Азов послан. Узнает, что письмо пропало, со­образит, кто взял. Кому — догадается: не Ивану же и не Магметке. Может, на литвинов погрешит. Уверен: будет нем, как могила. Припрячется где-нибудь, пока князь Иван не сго­рит вконец.

— Не скажи. В Москве пытать бы его наверняка стали, огнем и железом. Чтоб выложил все, не утаил: мол, твое письмо для отвода глаз, а где настоящее? Когда я с тобой распрощался, в Москву утек и пробился к государю Василию, то к смерти приготовился. Пытать меня должны были, Гриня, по той же причине. Почему избег мучений, не знаю. Как вспомню, в пятках колет. Вот и сейчас…

— А меня… того… не вздернут на дыбу, когда про письмо в Москве узнают? Тебя-то, может, по старой памяти помилуют. Сам Василий тебя отличил. За меня, сирого, кто заступится,- не то при­творно, не то всерьез, Семен не понял, проговорил Гриня.

— Не скоморошничай, Григорий. Сделали мы с тобой то, что надо. По своей воле, не по чужой. Эту бумагу нужно наместнику Ивану Васильевичу Хабару в Перевитск свезти. Пусть разбира­ются: важная грамота или, вправду, купеческая писулька. Вы­бирай: едешь со мной или к князю Воротынскому. Скажешь: «Сотник приказал вернуться, а сам поехал дальше. Куда — не сказал”.

Гриня обиженно засопел:

— Пошутить нельзя.

Помолчали. Гриня спросил:

— Как же ты его так быстро упоил? Такой молодец от кружки вина…

— От кружки? Да он бы своими ногами в стан ушел…

— С чего же он скопытился?

— От макового настоя с травками,- рассмеялся Семен. Хо­чешь испробовать?

— Мне и без него хорошо спится.

— Семен, как ты догадался, где письмо спрятано? — поинтере­совался Гриня.

— Сам такое возил за Перекоп одному купцу рязанскому. Приметил, когда стражника поил, тот все кафтанчик в одном ме­стечке ощупывал. Будто мужик на базаре припрятанный за пазу­хой кошель проверяет: цел ли он, не украли ли тати проворные?

Дальше Гриня сам все видел. Когда стражник заснул мертвецки, Семен условно свистнул. Раньше Грине нельзя было пока­зываться, вдруг тот его узнает, вспомнив, как пировали у кума. Мог и заподозрить что-нибудь. Сработали по-тихому. Расшири­ли одну из дырок на подкладке кафтана, через нее вытащили из потайного кармашка письмо, а туда положили скатанный кусок старой кожи. Запахнули и застегнули полы кафтана. Перемести­лись на конец рощицы. Проследили, как искали и нашли спящего стражника, как, притащив на стан, перекинули в телегу. Подож­дали, когда тронулся и исчез вдали купеческий обоз.

— И нам пора. Но прежде завернем в Киркино — с добрым человеком попрощаемся,- тронул коня Семен.

У усадьбы спешились. Отворив калитку, шагнули во двор. Захлебываясь, захрипел-залаял пес. С крыльца им навстречу спе­шил хозяин Ефим Тюнеев. Статный, голубоглазый, с русой окла­дистой бородой.

— Заходите, гости… заходите!..

Прикрикнул:

— Уймись, Лохматый! Своих не чуешь?..

— Старается, псина! Сразу видно — хороший сторож,- похва­лил Гриня.

— С Новогорода кобеля приволок. Поди, половина здешних псов его сродственники, сыновья, племянники. Прошу в дом, со­ловья баснями не кормят… А вы-соколы!

— Скажешь,-смутился Семен.

— Мало сказано, сотник.

В горнице хлопотала хозяюшка. Ей помогала малышня, сопя и толкаясь, мешая друг дружке, но зато стараясь.

Гостей усадили в красный угол, под образа.

Не нашенская?-спросил Семен, указав на саблю, которая висела на стене. — Кажется, видел похожие в Тавриде, у знатных крымцев.

— Сарацинский булат,- хозяин подал саблю.

Круто изогнутый клинок золотого отлива посвечивал белым сетчатым узором. Рукоять украшали серебряные накладки с ис­кусной вязью, перламутр.

— Дедовская память,-любовно погладив саблю, Ефим вод­рузил ее на прежнее место.- У ливонского рыцаря под Ригой взял. Знать, немало послужила она басурманам да латынцам, теперь пусть православным послужит.

От Грини Семен знал о Тюнееве. Когда родитель нынешнего государя великий князь Иван Васильевич в 1487 году осадил, взял и окончательно присоединил Новгород к Москве, многих именитых новгородцев — среди них и Ефима — со всеми чадами и домочадцами, со скарбом переселили в другие русские земли, чтоб на Новгородчине строптивцев не осталось. Заодно москвичи и вечевой колокол свезли.

Часть новгорордцев попала на обезлюдевшую от татарско­го разорения Рязанскую Украйну, где им отвели небольшие по­местья на свободных землях. За божницей у Ефима хранилась грамота на владение наделами в Кобыльском и Моржевском станах.

Намаялись поначалу, — с окающим говорком рассказы­вал Ефим.- Потом обвыклись. Радовались тому, что заимели. Здешние черноземы, пойменные да суходольные луга с новго­родскими болотами не сравнишь. Погода ж посуше и пожарче. А так, что там, что тут — земля Русская, люди православные. И служба, какая разница, — там с немцами и чухонцами, свеями война нескончаемая, тут от татарвы отбоя нет. Пограничной страже дремать не дают. Чуть зевнешь — пиши пропало. Уволо­кут в полон, а то и жизни лишат. Мне детей поднимать — вон они. Спасибо Григорию, выручил меня крепко, не то мальцы сиротами были бы.

— Как?- поинтересовался Семен.

Не рассказывал ему Гриня. Когда за письмом охотились, сказал, правда: “Перехватам обоз у Киркино, там у меня стражник дозорный в приятелях. При надобности — пособит. Человек надежный”. Ефим помог, в чем нужно, маковой настоечкой снабдил…

— Однажды в Рясском поле подкараулили нас татары. Кого посекли, меня оглоушив, повязали, — вспоминал хозяин.- Очухался — гол как сокол. Раздели татары, в исподнем остался. Повязали руки за спиной, накинули аркан — и поволокли. Сгинул бы! Бог спас! Пусть Григорий расскажет — ему лучше знать, как он меня у поганых отбил.

— Подумаешь, десятком казаков шайку татарвы рассеять, — заскромничал Гриня, но от общего внимания и чарки вина, подне­сенной хозяйкой, воодушевился: — Не повезло Ефиму в одном повезло в другом. Ордынцы наткнулись на нас, когда мы из дозо­ра от Елецких мест возвращались в Переяславль. Видят, малой силой идем, полезли. Знали б, что казаки да еще в Крымах бывав­шие, поди, поостереглись бы…

— Их едва ли не втрое больше было!-воскликнул Ефим.

— Считать было некогда,- отмахнулся Гриня.- Мы поначалу из пищалей пальнули, потом на пики взяли и саблями гвоздили. Тут и полоняники русские взбунтовались… Поганые “яман” за­голосили: мол, плохи дела. И кто куда. Мы их коней поймали, оружие собрали, награбленное добро взяли.

— Мне одежду, оружие, справу и коня возвратили,- добавил Ефим — А главное, из татарского плена вызволили…

Поблагодарив за хлеб-соль, поднялись Семен и Гриня. Хозя­юшка наполнила переметные сумы на их конях дорожной снедью. До Перевитска — рукой подать, но не зря говорят: “Едешь на день бери запас на неделю”. У ворот усадьбы стоял Ефим со своей половиной и мальцами, прильнувшими к ним, глядя вслед уска­кавшим казакам1.

Поблагодарив за хлеб-соль, поднялись Семен и Гриня. Хозя­юшка наполнила переметные сумы на их конях дорожной снедью. До Перевитска — рукой подать, но не зря говорят: “Едешь на день бери запас на неделю”. У ворот усадьбы стоял Ефим со своей половиной и мальцами, прильнувшими к ним, глядя вслед уска­кавшим казакам.