Новогоднии стансы

Редерер
одна из лучших нем. марок шампанского.
Словарь иностранных слов, вошедших в состав русского языка.- Павленков Ф., 1907.

Её первый друг.

Пожалуй, во всем Петрограде не было семьи, интересующейся хоть сколько-нибудь стариной, которая бы не знала этого старинного деревянного особняка на одной из глухих улиц Петроградской стороны, где доживал свою, когда-то ослепительную и блестящую жизнь, бывший гусар, отставной полковник Исаров со своей единственной внучкой, красавицей Тамарой, которую небольшой круг людей, изредка навещавших этот угрюмый особняк , считал девушкой странной. Вспоминали короткую и несколько загадочную жизнь ея матери, кончившуюся далеко отсюда, при странных обстоятельствах в небольшом городке, на юге Франции. Все еще помнили этот скандал, когда юная дочь Исарова против воли сурового родителя вышла замуж за учителя танцев, г-на Рибо и, пробедствовав с ним в Петрограде, у ехала в скором времени во Францию, где у неё родилась дочь Тамара и где она умерла, как говорят, насильственно прекратив свою молодую жизнь, приняв сильную дозу какого-то яда.

Г-н Рибо вскоре женился и если бы не случайная встреча в Ницце с двоюродной теткой княгиней Устюжиной то возможно, что Тамара осталась бы за границей и была бы заброшена г. Рибо, поглощенным устройством нового семейного очага с очень распущенной и неприятной итальянкой. Княгиня, видя то незавидное положение, которое занимала Тамара в получужой ей семье, без особаго труда уговорила г. Рибо отдать ей племянницу и семилетним ребенком привезла ее в Россию, где к великому изумлению всех, знавших резко отрицательное отношение старика Исарова к этому «опозорившему его браку», устроила Тамару у ея деда в его старинном особняке.

Тамара была очень тихим и замкнутым ребенком . Да и весь уклад Исаровскаго дома не мог развить склонности к жизнерадостности. Старик обыкновенно весь день проводил у себя в кабинете, где он погружался в чтение и составление мемуаров , которые, как он намекал, должны были пролить новый свет, на некоторые события русской истории. Он выходил только к обеду, сухой, прямой, надменный, выцветшими, глазами смотря куда то поверх голов разговаривающих с ним. Кроме Тамары и Владимира Митрофановича Шурскаго — воспитанника старика, за обедом обыкновенно никто не присутствовал . Изредка приезжала княгиня Устюжина, но она бывала очень недолго и больше на половине Тамары; заходили иногда старые сослуживцы и родственники, но в большинстве случаев на все домогательства визитеров, выходил очень старый, знавший полковника ещё кадетом, слуга и холодным, неизменным : «Их высокоблагородие изволят быть больны» сокращал число желающих видеть Исарова с каждым годом все больше и больше.

Когда Тамару, по каким -то для нея неведомым соображениям, привезли в Россию и отдали в дом деда, к ней была приставлена старая француженка, которая занималась ея воспитанием и была для неё матерью, нянькой и учительницей одновременно. Но, против ожидания, Тамара не привязалась к ней, как это следовало ожидать от покинутого ребенка по отношению к доброй и очень сердечной женщине, какой была госпожа Леванье, бывшая воспитательница сыновей княгини Устюжиной.

Тамара не питала к ней враждебных чувств, но часто поражала ее своим равнодушным отношением, да и не только к ней, а ко всем окружающим. Исключением был, как это ни странно, холодный, надменный, не обращавший на нее никакого внимания, дед.
К нему Тамара чувствовала какую то особенную любовь, в которой смешивались два разных чувства: жалость и страх.

Тамару поместили в одной из самых больших, но мрачных комнат особняка и она так и осталась жить в этой комнате, уже будучи взрослой девушкой. К этой комнате у неё была особенная любовь и этому не мало способствовало то обстоятельство, что в этой комнате висел портрет императора Павла, к которому Тамара почему-то особенно привязалась. В детстве она знала о нем только то, что он был царь и больше ничего, и когда ее поместили в этой комнате этого угрюмого и, как ей казалось, страшного дома, у неё сразу нашелся друг. И этот друг был —портрет Павла. Трудно сказать, почему лицо Павла произвело на нее такое сильное впечатление, но Тамара полюбила от всей души своего «первого друга», и, чувствуя к нему какую-то бессознательную жалость, считала своей обязанностью его развлекать: читала ему вслух книги, строила перед ним высокие памятники из кубиков и часами могла возиться с кукольным театром, стараясь, что бы портрету было все видно и для этого устанавливала театр непременно посредине комнаты, сценой к портрету, и страшно сердилась, если m-me Леванье или кто-нибудь из слуг проходили между портретом и театром, «мешая ему смотреть».

Когда Тамара подросла и познакомилась по книгам с жизнью Павла, она почувствовала еще большую нежность к нему и еще больше привязалась к портрету, стараясь большую часть дня проводить перед ним. Вся окружающая жизнь—занятия, разговоры с болтливой т-те Леванье, свидания с тетушкой Устюжиной и другими—все это было как бы второстепенным, а главное сосредоточилось в комнате, у портрета Павла, где было теплее, уютнее, где не приходилось отвечать на милые и любезные вопросы кузин и кузенов. Все это, конечно, не могло пройти незамеченным Устюжиными, а через них и другими и постепенно за Тамарой установилась репутация странной девушки, напоминающей «её бедную безрассудную мать». «О, она кончит плохо», таинственно понижая голос, говорили про нее родственницы, «она слишком угрюма для своих лет, несомненно она унаследовала все странности матери. Про отца судить трудно, но хорошего ожидать ничего нельзя. Это какая-то неизвестная личность, авантюрист.

Прежде чем перейти к описанию главного события этого рассказа, происшедшего 31 декабря 19** года, о котором неумолкаемо говорили всю первую треть Нового года в кругу, знавших хотя бы по наслышке, семью Исарова и его дом на Петроградской, мы должны сказать несколько слов о Владимире Митрофановиче Шурском, воспитаннике Исарова, который жил в этом же доме и играл не последнюю роль во всем происшедшем. Говорили, (хотя за достоверность этого предположения трудно ручаться) что Исаров был никем иным, как его отцом.

Официально же было известно, что Шурский остался сиротой и Исаров, из жалости к нему и из любви к его покойным родителям, приютил его у себя.

Владимир Митрофанович был чрезвычайно живым, остроумным, общительным, молодым человеком, словом, составлял полный контраст с обитателями этого дома; ему было около тридцати лет, он служил на частной службе, по образованию был инженер. Благодаря тому, что он жил у Исарова, он был принят в лучшем обществе.
Несмотря на то, что он всегда был остроумен, всегда весел, ровен, словом, был очень светский и безукоризненный молодой человек, Тамара чувствовала, что все в нем ложь и притворство.

Рот можно растянуть в улыбку, голос можно сделать сладеньким, но с глазами не поделаешь ничего. И вот такими глазами, которые прогадывают оттого, что их нельзя изменить, обладал Владимир Шурский. Глаза у него были мертвые холодные и Тамара их называла еще в детстве «скользкими».

Когда он смеялся, говорил, спорил—глаза его как бы не принимали никакого участия во всем этом. Они будто все время готовили в тиши кому-то неприятность, горе, удар.
Единственным преимуществом мрачного Исаровскаго дома было то, что в нем можно было быть и замкнутым и угрюмым, и это не дисгармонировало с общим настроением. И это настроение, господствовавшее в доме, дало возможность Тамаре совершенно отойти от Шурскаго и быть с ним в официальных, сухих отношениях, хотя Владимир Митрофанович неоднократно делал попытки превратить эти отношения в более теплые и родственные.

К тому времени, к которому относятся главные события рассказа, Тамара была уже взрослой девушкой, красавицей, лицом поразительно напоминавшую свою несчастную мать.
Но она оставалась все той же дикаркой, все тем же замкнутым задумчивым ребенком. Николай Арсеньевич Исаров относился к своей внучке все так же равнодушно, ограничиваясь во время обеда несколькими незначащими фразами о здоровье и самочувствии. Вероятно, до самой своей смерти он не изменил бы к ней своего отношения и ничего бы не изменилось в этом угрюмом, казалось доживавшем свои дни вместе со своим хозяином, доме, если бы не внезапные события, которые, подобно внезапно нахлынувшей буре не всколыхнули бы мертвую жизнь обитателей этого дома и не направили бы эту жизнь в новое, неожиданное русло.

События эти совпали с тем временем, когда Владимир Митрофанович начал часто отлучаться из дома и приезжать домой, иногда под утро и сделался каким -то слишком кротким, нежным , стараясь, очевидно, этим скрыть свое крайне повышенное нервное состояние. Один раз Тамара увидела случайно из окна Шурскаго, объясняющегося на улице с какой-то дамой.

Он имел торопливый, нервный и удрученный вид, а его спутница, очевидно убеждая его в чем -то, сильно жестикулировала. Лица ея Тамара не видела, так как она. стояла спиной к дому.

Этот разговор длился несколько секунд и очевидно был только продолжением какого-то объяснения, так как вскоре Шурский вошел в подъезд, кивнув головой своей даме. которая, не оглядываясь, быстро зашла за угол. Тамара не придала особенного значения виденному и сейчас же занялась своим делом, но какой-то неприятный осадок, однако томил её душу.

Приближались праздники.

В доме Николая Арсеньевича эти прекрасные и трогательные дни, с которыми связано столько милых и пленительных обычаев, не давали себя чувствовать. На кухне, правда, было оживление. Там жарили, варили, пекли, готовили все к праздникам, хотя знали, что Исаров почти никого из визитеров не примет и большая часть приготовленного пойдет обратно в кухню.

Так и случилось. Николай Арсеньевич был особенно хмур. Он не принял никого и сидел у себя в кабинете.

31 декабря он вышел к обеду несколько утомленным и бледным и сказал:—Я очень утомился за эти дни, я слишком много писал, поэтому лягу рано и новый год встречу во сне.—Вы же,—обращаясь к Тамаре и Шурскому, добавил он:— можете встретить его дома, если не имеете в виду чего-нибудь лучшего.

— Меня просила тетя Вера приехать к ним,—тихо сказала Тамара:—но я лучше останусь дома.

Шурский ничего не сказал. Он смотрел в тарелку и мысли его, казалось, были заняты посторонним и Тамара только долго спустя поняла, что в эту минуту было что-то особенное в нем, какая-то странная, незаметная, но все же ясная тревожность и что эта тревожность несомненно передалась ей и может быть сыграла не малую роль в дальнейших событиях.
Был двенадцатый час ночи. Тамара сидела на своем любимом кресле перед портретом Павла и была погружена в думы.

Она переживала странное состояние. В первый раз за всю свою жизнь ей вдруг захотелось веселья, ярко освещенных зал, наполненных молодежью, шуток, смеха, она чувствовала, что с удовольствием бы побалагурила сегодня со своими кузинами и кузенами, к. которым до сего времени относилась пренебрежительно и равнодушно. Какое-то неясное томление по чему-то новому неизведанному охватило её. Она уже было решила поехать к Устюшиным и поразить там всех своим неожиданным весельем.

Улыбнулась даже при этой мысли. Но вдруг ея взор упал на лицо Павла и ея сердце болезненно сжалось. Опа почувствовала, что она превращается снова в маленькую девочку, забавляющую «своего перваго друга» кукольным театром. Ей показалось, что глаза Павла глядели на нее грустно и укоризненно.

И совсем как тогда, как в детстве она подумала: «А как же он »?
И вдруг самая мысль о возможности уехать из дома веселиться показалась ей отталкивающей и возмутительной. Это было бы такой изменой по отношению к «нему». И, как вспоминала потом Тамара, эта мысль показалась ей настолько серьезной и беспрекословной, что она осталась встречать новый год со своим старинным и верным другом детства.

Все, происшедшее затем Тамара помнила смутно и как бы сквозь двойной сон, (когда во сне видишь сон ). Вероятно, она задремала на кресле, так как она не слышала как пробили часы двенадцать и проснулась в тот момент, когда они били последний раз.

И в эту же самую секунду она почувствовала какое-то необычайное, горькое беспокойство. Она растерянно оглянулась вокруг и вдруг, когда ея взгляд упал на портрет Павла, жуткая дрожь холодной волной пробежала по её коже. Она не могла вскрикнуть. Она только стояла, боясь упасть и не могла оторвать своего взгляда, не могла поверить своим глазам. На портрете мучился, терзался, бился, будто отбиваясь от чьих -то сдавливающих горло рук несчастный, умирающий человек. Это был её Павел по портрету, по фигуре, с лицом её деда Николая Арсеньевича Исарова.

И вдруг рука на портрете поднимается, Тамара видит ясно, как, она сгибается и манит к себе…

С неожиданной быстротой Тамара кинулась из комнаты, промчалась быстро по полутемным коридорам и переходам, натыкаясь на предметы, ощупью прокрадываясь все дальше. Вот она у дверей кабинета.

Глазам Тамары представилась жуткая картина:

В кабинете был страшный беспорядок, ящики письменного стола были сильно выдвинуты.
Николай Арсеньевич полулежал в своем большом кожаном кресле. Какой-то человек душил его подушкой (Тамара запомнила, что подушка была почему-то без наволочки, красная, маленькая). Двое других искали что-то в ящиках.

Как только открылась с шумом дверь—тот , который душил вскрикнул и кинулся к противоположной двери. За ним убежали его товарищи.

Тамара не могла пошевельнуться. Она смотрела на тело тяжело дышавшего дедушки и думала: вот сейчас они вернутся и задушат его и меня;—но те, очевидно, думая, что поднялся на ноги весь дом, поспешили убежать.

— С ними был Владимир,— услышала Тамара грустный и больной голос Николая Арсеньевича.

О нападении на Исаровский особняк, о едва не постигшем Исарова несчастий и о необычайном его спасении говорил долго и оживленно весь город.

Тамара стала центром внимания, героиней, но она ужасно не любила рассказывать об новогодней ночи и только еще сильнее привязалась к портрету Павла, благополучно красующемуся в её комнате.

Ей даже казалось, что весь портрет сделался более нежным и светлым после этого случая.
Николай Арсеньевич скоро оправился после потрясения и, конечно, как и следовало ожидать, дед был неразлучен теперь с внучкой. Но что удивительнее всего, что он стал менее замкнутым и гораздо более общительным.

О Владимир е Митрофановиче известно очень мало. Он был очень болен и у ехал на юг. В Петроград он не возвращался. Говорили, что он поступил в один из южных монастырей.

О том, был ли он замешан «в этом » Тамара достоверно не знала, тем более, что Николай Арсеньевич никогда об этом не говорил и не подтвердил определенно, казалось бы, ясную фразу:—Между ними был Владимир.

Конечно, в городе говорили, что он был единственным виновником едва не происшедшего несчастья, что он, рассчитывая найти большие деньги решился на убийство своего благодетеля, но Тамару это не занимало. С неё было достаточно, что «её первый друг » за её любовь и заботы, за её игрушечные памятники и кукольный театр отплатил с такой царской щедростью.